Memento Mori

Интервью с Паскалем Рамбером

Ты ставишь как драматические спектакли, так и танцевальные пьесы. Это довольно непривычное сочетание. Каким образом ты определяешь, в каком формате будешь работать над следующей постановкой?

Около десяти лет я ставил спектакли-гибриды, в которых текст был отодвинут на второй план, а тела имели большее значение, нежели рассматриваемые темы. Но потом я почувствовал сильное желание вернуться к французскому языку и снова начать писать словами. Так появились «Предел любви» и «Авиньон навсегда». Мне хочется отдавать свои силы как театру слов, так и театру тел,поэтому я решил на время разделить эти два направления. Мой следующий драматический спектакль выйдет в 2014 году, а в 2013 году я поставлю танцевальную пьесу «Memento Mori».

Отличается ли процесс постановки литературного текста от работы над танцевальным спектаклем?

Для меня это совершенно разные территории. Когда я ставлю пьесу, у меня с самого начала есть готовая структура. А в работе хореографа вся прелесть заключается в том, что ты приходишь в репетиционный зал и не знаешь, что тебя ждет. То есть, какие-то элементы мне заранее известны, но все равно я предпочитаю ничего не планировать и получать удовольствие от того, что я могу творить спектакль непосредственно из тел моих исполнителей.

«Memento Mori» – твой четвертый танцевальный спектакль. Ты никогда не учился танцу, ты не танцовщик. Это как-то сказывается на твоей легитимности?

У меня нет никакой легитимности, и именно этим мне и нравится это занятие. Это моя вторая жизнь,так же, как и мои фильмы. Я вообще против культа «специалистов», поэтому мне кажется вполне естественным, что я могу заниматься этими вещами. Нигде не сказано, что для этого нужно быть танцовщиком.Каждый волен делать то, что ему нравится, и я не исключение.Так что я просто пользуюсь своим правом размышлять над тем, в чем я не разбираюсь.

Ты говоришь, что «единственный сюжет «Memento Mori» – это само движение». Но у каждого спектакля все равно есть какая-то отправная точка, какой-то стимул. Что было отправной точкой в данном случае?

Тут было два фактора. Во-первых, я давно уже хочу перебраться в «зону скорости». «Libidosciendi» был медленным спектаклем. В «Knockin’ on heaven’s door» я попытался ускориться, но это шло вразрез с состоянием максимального напряжения, которого я требовал от Тамары Баччи. В общем, мне очень хотелось набрать скорость и перейти от состояния «до движения» к состоянию «начала движения». Я начинающий хореограф, поэтому я пока что в основном имею дело с «начальной» проблематикой, с тем, что существует до движения. Я поднимал тему «до движения» во всех своих пьесах, но добиться этого состояния былопрактически невозможно: я же не могу потребовать от оформившегося тела, чтобы оно забыло наложенный на него движением отпечаток, я не могу сказать ему: «забудь все, что было, и двигайся так, как будто это в первый раз». Но я все равно продолжал мечтать об этом недостижимом состоянии, к которому, я уверен, в тот или иной момент своей карьеры стремится каждый хореограф. Я медлителен, у меня много времени уходит на прочтение чужого тела. Я должен долго к нему присматриваться, чтобы понять, как оно приходит в движение.

Поняв это, можно переходитьк намеку на движение, к более быстрому движению. Я перечитал Ницше и досократиков, посмотрел «Пещеру забытых снов» Вернера Херцога – в общем, я стал интересоваться всем, что связано с древностью. В свое время в«Эпосе о Гильгамеше» я перенесся на 5000 лет до нашей эры. В «Memento Mori» мне хочется перенестись еще дальше, в палеолит, в Ориньякскую культуру, и вывести на свет голые тела – примерно так, какэто происходит на столь любимой мною фреске Мазаччо «Изгнание из рая». Это удивительный период. Я только-тольков него погрузился, но мне уже кажется, что я в него влюблен. Я помню, что, когда я работал с Антуаном Витезом, у него было такое упражнение. Он говорил нам: «Представьте себе злого короля, который говорит каждому из вас: раз ты актер, то ты должен прямо сейчас сыграть мне Гамлета». Мы отвечали, что мыне знаем текста, но на самом деле этим упражнением Антуан хотел сказать, чтовсе это сидиту нас внутри и что всемы в состоянии сыграть «Быть или не быть». Именно эта способность и интересует меня сегодня. В «Memento Mori» я хочу добраться до того самого «мы», которое существовало тридцать, сорок тысяч лет назад, до тех отпечатков, которые, как мне кажется, сохранились на нашем теле и в нашем бессознательном. Кто-то говорил, что если раскрутить вазу бронзового века так, чтобы она вращалась со скоростью пластинки, то можно будет услышать молоток гончара. Это кажется фантастикой, но на самом деле именно по этому принципу и работают виниловые пластинки. В материи содержатся звуковые частицы, поэтому мы можем услышать звуки, которые существовали 10000 лет назад. И раз такое возможно, то мне кажется, что и я как начинающий хореограф могу отправиться на поиски этого мгновения. Сделать прорезь во времени.

«Memento Mori» – «Помни о смерти». С чем связано это название?

У меня, как и у всех, есть своя территория. Раньше я этого не осознавал, но сейчас я начинаю различать ее границы. В ней есть заполненные области, есть пустые области. Я еще нахожусь в процессе создания своего пейзажа, поэтому там много всего неопределенного, но недавно я заметил, что все мои названия так или иначе связаны с отпечатком времени: «After/Before», «Начало А», «Когда мы были панками», «Первый день рождения»… Или, например, «50 минут» – так будет называться перформанс с участием Кейт Морган, которыйя собираюсь представитьв 2012 году на Зимнем фестивале в Авиньонеи в «Менажри де вер». Все эти работы связаны между собой важными событиями или же сами повествуют об этих важных событиях. В «Memento Mori» я хочу, в том числе, передать чувство смятения иощущение того, что земля уходит у тебя из- под ног. Недавно произошло четыре события – одно из них в Японии, на Фукусиме, остальные в других местах – после которых я словно увидел над собой крыло смерти. Ведь это могло случиться со мной. «Не забывай о том, что ты умрешь», – меня всегда преследовала эта фраза. И это будет одним из слоев моего спектакля.

Применительно к «Memento Mori» ты говоришь о «грехопадении». Это отсылает нас к Книге Бытия и к первородному греху. С другой стороны, ты упоминаешь Диониса, бога опьянения и невоздержанности. Значит ли это, что спектакль будет балансироватьмеждусакральным и языческим?

Когда я впервые услышал прилагательное pr?lapsaire, происходящее от слова lapsus и обозначающее «то, что было до грехопадения», я подумал: это великолепно, это просто идеальное слово. Но это не значит, что речь пойдет о сакральных темах. «До грехопадения» скорее выполняет функцию временного маркера. Мне вспомнилась книга Ницше «Рождение трагедии», которую я прочитал, когда мне было 20 лет и я только начинал заниматься театром. Она тогда произвела на меня сильное впечатление. Ницше говорит об аполлоническом и дионисийском началах. С одной стороны, прекрасное тело, а с другой – гротеск, сперма, гигантские члены, фрукты и вино. Мне захотелось сделать что-то, отличающееся от аккуратных и емких пьес, которые я ставлю уже не первый год. Это будет пьеса о необузданности, где каждое новоесостояние будет вытекать из предыдущего – и в этом будет что-то истинное и правдивое. Из наготы и неспешности родится удовольствие. Удовольствие породит тревогу. Из тревоги вновь появится спокойствие.

Значит, это будет пьеса в трех частях?

Да, и каждая часть будет длиться около 20 минут. В первой части сначала будут фрагменты тел, затем – целые тела, затем – сплетения тел;постепенно из полной неподвижности начнет рождаться движение. Потомтанцовщики выйдут на свет, появится невероятное количество фруктов,и начнется языческий праздник, где бананы, словно клыки бородавочника, будут проникать в отверстия тел,а ягодицы нещадно давить виноград. Из этого сказочного состояния,где тело свободно от бремени культуры и обязательств, родится паника, в которой и заключаются истинная суть «Memento Mori». Ведь именно так обычно и происходит в жизни:за счастьем и безмятежностью следует смятение. И мне бы хотелось передать этот страх. На самом деле во всех своих пьесах я пытаюсь говорить об уделе человека, и эта пьеса не исключение... Потом паника отступит, все уляжется, и в последней части произойдет то, что я называю очищением или излечением. В конце спектакля танцовщики будут спокойно убирать сцену иоблизывать друг друга, словно собаки, облизывающие кости. Этот последний образ сработает как закрытие диафрагмы. Да, именно так и можно описать эти 60 минут: появление, открытие диафрагмы, смятение, очищение, закрытие диафрагмы. Это и есть структура моей пьесы.

В «Эпосе о Гильгамеше» ты выступал в роли эдакого археолога, изучающего истоки письменной культуры. «Memento Mori» уходит еще дальше: спектакль существует во времени, где движение предшествует словам. Значит ли это, что в нем не будут говорить?

Я пока не знаю, я сейчас как раз думаю над этим вопросом. Мне бы хотелось, чтобы все танцовщики пели. Я чувствую, что у слова есть определенный статус, но я не знаю, в какой именно форме он существует.

На протяжении всей пьесы исполнители будут находиться на сцене голыми. С чем связан такой выбор?

Мне нравится человеческая кожа в лучах света,только и всего. По-моему, в мире нет ничего прекраснее. Каждый раз, когда я обнажаю тела и вывожу их на свет, получается удивительно красиво. А еще лучше, когда это дневной свет. В «Libidosciendi» тела исчезали в ночи, в «Memento Mori» все будет наоборот.

В спектакле пять исполнителей. Как ты их отбирал? Ты искал танцовщиков с каким-то определенным характером, определенной техникой, определенным телом?

Я еще не занимался поиском исполнителей, но я уже сейчас знаю, что мне нужны люди, которым нравится неподвижность и нагота. Им должно хотеться создавать движения в порыве дионисийского ликования и играть с продуктами. Их не должны пугатьпрыжки, усталость, испытания на скорость ивыносливость. Они должны любить чужую кожу и не испытывать отвращения,когда им придется ее лизать.

Как и в своих предыдущих спектаклях, ты будешь работать с композитором Александром Мейером. Ты уже знаешь, каким будет звуковое оформление «Memento Mori»?

По-моему, за всю историю нашего сотрудничества с Александром, это будет первый раз, когда музыка будет звучать на протяжении всего спектакля. Я дал Александру такие указания: «Вот 60 минут, их нужно поделить на три фрагмента по 20 минут и сделать так, чтобы каждое новое состояние вытекало из предыдущего. Во всем остальном ты полностью свободен».

Это будет твой первый опыт работы с Ивом Годеном, обычно ты обходишься безхудожника по свету. С другой стороны, в досье спектакля ничего не сказано о сценографии. Значит ли это, что свет будет выполнять функцию декораций?

Совершенно верно. Я дал Иву примерно те же указания, что и Александру: «Вот тебе пространство 10 метров на 10 – твори! Я хочу, чтобы все предметы появлялись из темноты, так что создай мне такую структуру, а я уже буду от нее отталкиваться». В спектакле «Своими руками» я работал по схожему принципу: там тоже все начиналось с полного затемнения и строилось на экспериментах с сетчаткой глаза. Но в данном случае мне необходимхудожник, потому что тела моих исполнителей полностью находятсяво власти света, икожа, в неподвижном движении выплывающая из темноты, может существоватьтолько благодаря свету.

Премьера «Memento Mori» состоится в феврале 2013 на Зимнем фестивале современного танца «Les Hivernales» в Авиньоне. Сквозной темой фестиваля на этот раз будет Средиземноморье. Я знаю, что ты вырос в Ницце,но что для тебя сегоднясредиземноморскийпейзаж? И каким образом твоя пьеса связана со Средиземноморьем?

Связующим звеном является солнечный свет. «Memento Mori» – солнечная пьеса. В музее Пикассо в Антибе есть картина под названием «Радость жизнь». В моем представлении это и есть юг: тела, попавшие из мрака на свет. Они свободны, потому что им нет дела до первородного греха. Мне хочется, чтобы в моем спектакле присутствовало это средиземноморское ощущение, эти тела под солнцем, эта нагота, это естественное состояние. В каком-то смысле «Memento Mori»– это возвращение к нашей персональной идиллии. Именно так на картинах XIX века изображаются тела древних греков. Например, у представителей эстетического движения, в частности у Уистлера, грек всегда облачен в тогу, на голове у него лавровый венок, а вокруг него – солнечные Афины, нарисованные воображением художника. Открывая для себя Древнюю Грецию, художники как бы заново придумывали ее. И я сейчас занимаюсь тем же самым, стараясь восстановить то, что, как мне кажется, существует всамой глубине человеческой сущности.Я уверен, что и в тебе, и во мне сохранились следы этих движений, что они до сих пор живут в нас. Нагота, свет, танец и следы тридцати тысячелетий – это и есть «Memento Mori».

С Паскалем Рамбером беседовала Мелани Альвес де Соуза. Беседа состоялась в октябре 2011 года.